ЖЕЛТАЯ ЗВЕЗДА И ДЕПОРТАЦИЯ

Во время войны Румыния оказалась в двояком положении— с одной стороны анархия, с другой военный режим. Местные власти чувствовали бесконтрольность и вседозволенность, в подведомственных им областях они позволяли себе творить всё, что им заблагорассудится. Особую жестокость они проявляли, когда дело касалось евреев.

Так, например, в июле 1941 года власти провинций заставляли евреев носить жёлтую звезду Давида ещё до того, как было принято постановление правительства на этот счёт. Когда же поступил официальный приказ Бухареста, провинциальные власти ухватились за него, чтобы ещё более жестоко поступать с евреями. С другой стороны, поскольку ситуация была весьма неустойчивой, то предписания по поводу жёлтой звезды не выполнялись одинаково во всех районах страны; в действительности были такие места, где это совсем не было обязательным. Всё зависело от прихоти местных властей.

В столице промежуток времени между обнародованием официального приказа о жёлтой звезде и его окончательной отменой был сравнительно коротким. Фильдерман установил контакты по этому вопросу как с префектом полиции Бухареста, так и с маршалом Антонеску. По совету Фильдермана, я обратился по поводу звезды Давида к Патриарху. Во время состоявшейся продолжительной беседы с Патриархом я подчёркивал, что такое поведение церкви, в которой поют псалмы Давида, является унизительным для неё. Я наглядно показывал, как это парадоксально — с позволения церкви, прославляющей царя Давида, подвергать евреев, детей Давида, общественным притеснениям и нападкам со стороны христиан.

Я также общался по этому поводу с вице-премьером Михаем Антонеску. Я обратил его внимание на возможную социальную и физическую опасность, которой могут подвергнуться евреи, если они будут принуждены носить этот отличительный знак. Хотя он, казалось, не придавал существенного значения этому делу и не считал, что оно важное и будет иметь какие-то серьёзные последствия, но так или иначе складывалось впечатление, что в данном случае он склонен проявить «снисходительность». Некоторое время спустя приказ был отменён. Когда, после нападения Германии на Советский Союз, румынские войска в июле 1941 года вступили в Бессарабию, они с невероятной свирепостью истребляли еврейское население. Румыны обращались с евреями Бессарабии даже более жестоко, чем с еврейским населением Буковины. Неприязнь, враждебность и предубеждённость румын к евреям Бессарабии проявлялись ещё в годы, наступившие непосредственно после первой мировой войны, и подогревались правительством, прессой и общественным мнением, которые считали бессарабских евреев, в особенности интеллигенцию и студентов, коммунистами и сторонниками русских. Поэтому теперь не требовалось особых усилий для пробуждения ненависти румын к евреям.

Я вспоминаю, что в детстве, в городе Бакэу, я приходил к отцу в Бейт Мидраш и часто видел там еврейских бессарабских солдат. Они приходили в Бейт Мидраш в слезах, так как командир и сослуживцы избивали их, обвиняя в том, что «бессарабские жиды» недостаточно патриотичны. Я также помню, что однажды приехал в Бакэу раввин Кишинёва Цирельсон, чтобы посоветоваться с моим отцом и ходатайствовать перед центральными властями о защите евреев Бессарабии, с которыми румыны плохо обращались только потому, что они евреи.

Теперь же, летом и в начале осени 1941 года, около 11 тысяч евреев, оставшихся в Кишинёве, были заключены в гетто. Мы узнали об истреблении евреев в Хотине, Бельцах и других городах Бессарабии, о заключении евреев в лагеря и гетто в Бессарабии и Северной Буковине, о начале их изгнания. Были предприняты первые попытки Еврейского Совета Румынии предотвратить намеченную на начало октября 1941 года депортацию евреев из гетто Бессарабии.

Но изгнание из гетто продолжалось. Шла депортация и «ликвидация» евреев гетто.

Осень 1941 года выдалась сырой и серой; холодная, унылая осень как будто специально предназначалась для депортации... На устах румынских евреев было тогда новое зловещее слово: Транснистрия. Евреев, избежавших истребления в Бессарабии, буковинских евреев и евреев Дорохоя гнали волной депортаций в лагеря и гетто Транснистрии.

11 октября 1941 г. я подал маршалу Антонеску апелляцию, в которой просил «разрешить вернуться домой всем невинным евреям, репрессированным этой суровой мерой — изгнанием их из мест проживания».

Первое лицо, с кем надо было вступить в контакт по этому вопросу, был, конечно, сам маршал Антонеску. После немалых усилий он согласился принять меня. Когда я, наконец, попал к нему на приём, то мои слова, мой тон, мой напор — все было переполнено эмоциями.

Я умолял его сжалиться над несчастными, преследуемыми, гонимыми людьми, не посылать их навстречу смерти. В какой-то момент казалось, что он тронут, но вскоре он разразился гневной тирадой. Я пытался успокоить его, подчеркнув, что он мог бы одним только словом остановить катастрофу, предотвратить разрушение такого большого числа домашних очагов, вернуть этих людей из мучительного похода, который мог привести к смерти стольких людей. Но он только сурово глядел на меня то пылающим, то ледяным взором, и заявил мне, что евреи заслужили свою судьбу. Его лицо то багровело, то бледнело, и он был похож на дикого зверя, готового растерзать меня в клочья. Предварительно я собрал все душевные силы, чтобы владеть собой на протяжении этой аудиенции, но в этот момент я уже начал шептать «Шма, Исраэль!» Мои чувства во время этого тяжкого переживания, оставившего глубокие раны в моей душе, невозможно выразить словами. Я уже упоминал, что Антонеску был психически неуравновешенным: в течение одной и той же встречи его настроение могло внезапно измениться от спокойствия к ярости. Когда он был в раздражении, это сказывалось на протяжении всего обсуждения; но иногда мне удавалось убедить его в своей правоте.

После этой встречи меня приняла жена маршала Мария Антонеску. Я спросил, как может она, женщина, не прислушаться к отчаянным воплям детей, взывающих к её жалости и состраданию. Я сказал ей, что как жена она может повлиять на своего мужа и избавить людей от страданий. Она ответила, что её муж во всём руководствуется, прежде всего, высшими интересами государства, которому он преданно служит как руководитель.

«Но разве в интересах государства подвергать страданиям невинных людей?» — спросил я. Мой вопрос остался без ответа.

Так как мои обращения к маршалу и его жене не привели к положительным результатам, а ситуация становилась всё более и более серьёзной, то я обратился к Патриарху, полагая, что он сможет повлиять на маршала.

Патриарх был пожилым человеком, угрюмым, безжалостным, выходцем из старого антисемитского духовенства. Когда я встретился с Патриархом и объяснил ему катастрофическое положение, вызванное депортациями, его отношение было не только безразличным, но и граничило с враждебностью. Наш разговор походил, скорее, на монолог с моей стороны, так как Патриарх редко реагировал на что-либо из сказанного мною. Не в силах больше выдержать его невозмутимость, я выпалил:

«Можете ли Вы понять, что речь идёт о десятках тысяч абсолютно ни в чём не повинных людей? На Вас ляжет огромная ответственность, если Вы позволите свершиться такой вопиющей несправедливости!»

Повысив голос, я воскликнул:

«Вы — Патриарх, религиозный человек! Не кажется ли Вам, что Вы должны будете предстать перед Высшим Судьёй и что Вы вынуждены будете отвечать за всё, что Вы позволяете вершить здесь, на земле, здесь в Румынии, на Ваших Патриарших глазах?»

Не в силах контролировать себя, я потерял сознание и упал на пол. Он был крайне поражён, увидев меня на коленях перед собой. Патриарх спустился со своего трона и вместе со своим секретарём помог мне подняться. Атмосфера резко изменилась. Патриарх начал бормотать, как бы разговаривая сам с собой, но в то же время обращаясь ко мне: «Что я могу сделать?»

«Вы можете многое! Вы — Патриарх всей страны, и, кроме больших обязанностей, у Вас большие полномочия...» — ответил я.

Хотя он был заметно взволнован, но колебался в принятии на себя какого-либо формального обязательства. Однако меня чрезвычайно воодушевило его обещание сделать всё возможное и поддерживать связь со мной. Я понял также, что он намеревался просить поддержки у королевы-матери Елены.

Во время нашей встречи, чтобы не выбивать почву из-под ног Патриарха, я не сказал ему, что маршал был категорически против того, о чём я просил. Я лишь сказал, что потребуются огромные усилия, соответствующие трудности ситуации. Патриарх всё-таки встречался с маршалом, но не преуспел в достижении цели. Он также встречался с королём и королевой-матерью Еленой.

Действительно, я информировал короля и королеву-мать об отчаянном положении моих единоверцев, но после моего разговора с Патриархом, зная, что он собирается беседовать с королевой-матерью, я ещё раз описал ей наше отчаяние. Будучи личностью благородной, с утончённой душой, она была тронута моим рассказом. Как женщина и мать, она восприняла эту ситуацию с большим сочувствием, особенно то, что касается детей. Королева установила контакты с обоими Антонеску, но безуспешно. У неё возникла идея — которую разделял король — устроить обед и пригласить во дворец Патриарха двух Антонеску и, поскольку они настаивали на том, что проблема депортации зависит от немцев, — пригласить также германского посла барона фон Киллингера. Последний прибыл в Румынию сразу же после погрома 1941 года, но уже проявлял свою жестокость и непримиримость в вопросе прекращения депортаций. Король и королева думали, что когда все эти высокопоставленные лица соберутся за королевским столом, они благосклоннее отнесутся к просьбе о прекращении депортаций.

Но в действительности всё выглядело иначе.

«Господа! Я взываю к вашим сердцам, к вам, представителям наших культурных наций. Не допустим насилия, лишения жизни, проявим милосердие по отношению к ни в чём не повинным людям!» — говорила Королева-мать. Но её призыв не подействовал на Киллингера; наоборот, он противился упрямо, бессердечно и даже нагло. К тому же он задел чувство национальной гордости Патриарха, спровоцировав резкий ответ. Патриарх заявил Киллингеру: «Мы находимся здесь, у себя в Румынии!»

Королева и Патриарх снова обратились к маршалу напрямую. Патриарх, действуя так, словно он олицетворяет независимость Румынии, апеллировал к сильным шовинистическим чувствам Антонеску.

Хотя акции продолжались, Королева и Патриарх добились сначала замедления, а затем и отсрочки депортации для тех, кто ещё не был депортирован. Однако ситуация улучшилась лишь на время, и впоследствии депортации возобновились.

В этот период в Бухарест приехал Тит Симедря, митрополит Буковины. Хотя он был известен как антисемит, я счёл, что должен воспользоваться его прибытием в Бухарест из города Черновцы, где происходили массовые депортации, чтобы попытаться повлиять на него — очевидца огромной трагедии, происходившей в буковинской столице.

Как только он приехал в Бухарест, я попросил его тотчас же принять меня. Он был осведомлён, почему я хотел видеть его. Когда я описал события, имевшие место в Черновцах, то, к большому моему удивлению, Тит Симедря заявил, что он сам поражён всем, что ему довелось видеть: румынские солдаты вытаскивали больных евреев из домов, слышались отчаянные вопли детей, когда их доставляли на пересыльный пункт для депортации. Симедря понял, насколько его рассказ потряс меня, так что я с особенной силой настаивал, чтобы он сообщил о своих впечатлениях маршалу и, правительству и потребовал немедленного прекращения депортаций. Он действительно говорил с маршалом Антонеску и другими членами правительства, и депортации из Черновцов были остановлены. Более того, после возвращения в Черновцы Симедря оказал давление на румынские власти, не склонные прекращать депортации, и заставил их выполнить приказ правительства. Это было поистине невероятно: мне удалось добиться отмены депортации черновицких евреев в Транснистрию с помощью митрополита Буковины Тита Симедря.