Жертвам еврейского народа,
павшим
в вечной борьбе
с амалекитянами
всех поколений,
с трепетом хранимого уважения -
вечно горящий огонь.
Автор

Легенда о трусости

Генеральный прокурор Израиля расследовал свидетельские показания с величайшим уважением и тактом. Гидеон Хаузнер спросил Ицхока Цукермана, бойца и заместителя руководителя восстания Варшавского гетто: "Почему, по твоему мнению, поскольку ты хорошо знаком с еврейской жизнью в Польше, Варшавское гетто оказало сопротивление, и почему не вспыхнули восстания в других местах? Почему лишь только Варшавское гетто и только ли Варшавское гетто?" В речи Хаузнера не было ни намека, ни следа от вопросов "Почему они шли как овцы на убой? Почему они восстали в последнюю минуту, уже после "полуночи?". И почему ваше восстание было таким слабым относительно бедствия и несоразмерным с необходимостью, таким бесконечно далеким от того, что обстоятельства и положение требовали?"

Но те, кто находился в это момент в зале Народного дома Иерусалима, или прислушивался к этим вопросам по радио, или читал эти вопросы в газетах, должен был чувствовать, что за тактичными вопросами генерального прокурора остались невысказанными три жгучих, ужасных и судьбоносных вопроса, которые не были заданы, и ответы, на которые не были даны. Выходя из зала суда после того, как Ицхок Цукерман окончил свои свидетельские показания, я невольно прислушался к разговору, который вели между собой двое молодых людей, юноша и девушка, оба сабры. Юноша утверждал: "А после всего этого я не могу понять, почему они дали себя уничтожить...". Девушка, которая в первую минуту молчала, задумавшись, затем ответила: "Я думаю, что проявила себя врожденная еврейская галутная трусость... Я не могу найти другого объяснения".

Всеобщее удивление и общепринятая трактовка

Те вопросы, которые Гидеон Хаузнер не задал, и те, что его слушатели сами себе задали о том, что "шли как овцы на убой?", о восстании, которое произошло лишь в последний момент и было так несоразмерно тому, чем оно должно было стать, заключались в смысле слов, более выражающих глубокое удивление, нежели вопросы. Это удивление не было рождено в здании Народного дома Иерусалима, где Иерусалимский суд должен был вынести исторический приговор исполнителю современного плана Амана: "...убить, побить и истребить всех иудеев, малого и старого, детей и женщин...".

Это удивление старо так же как стары первые сведения, которые пришли в свободный мир о том, что творит кровавый враг с евреями в Европе. И это удивление не прекращалось с тех пор ни на одно мгновение. Это удивление характерно не только для наследников тех, кто ушли от нас таким образом. И нееврейский мир, мир и приличия, и морали, и милосердия не прекращает поражаться тому, что произошло в гетто Варшавы и Риги, Вильнюса и Парижа, Киева и Освенцима, Амстердама и Треблинки.

Совсем недавно в США вышла в свет книга известного психолога, профессора Бруно Бетелгейма, в которой заметно намерение углубиться в упомянутые вопросы. Одна глава этой книги, названная "Неизученная лекция Анны Франк", была опубликована в журнале "Гарфирс", известном своим высоким уровнем и большим тиражом.

В предисловии к этой книге редакцией журнала сказано: "Эссе, которое мы печатаем, ставит проблему, мало освещенную по окончании Второй мировой войны - как и почему миллионы людей в концентрационных лагерях шли на смерть, оказывая только минимальное сопротивление?" Объяснение профессора Бетлгейма дает всему удивляющемуся миру ответ, по сути, не отличающийся от утверждения в беседе со своим юным спутником той юной сабры, что вышла из Народного дома в Иерусалиме после свидетельских показаний Ицхока Цукермана. Трусость в той или иной форме - таков ответ, соответствующий общепринятой установившейся традиции.

Слишком мало удивлялись

Мир, наш собственный ограниченный еврейский мир и большой мир, надо сказать, порядочен тем, что он и поныне удивляется происшедшему. Невозможно не поражаться тому, что произошло с миллионами людей, абсолютно похожими на нас. Слабость, ахиллесова пята этого удивления состоит в том, что оно слишком слабо, слишком мало, направлено только в одну точку: удивляющиеся ограничили себя только удивлением и не потрудились обратить свое внимание на другие важные моменты тоже достойные удивления, в то время как в действительности надо очень поражаться целому ряду других явлений, что всплывают, должны всплывать в умах людей как результат, как логический вывод, как необходимое умозаключение, как безусловный результат целенаправленного человеческого удивления тому, что миллионы людей шли на смерть с минимальным сопротивлением.

Многие черты событий, которым надо было удивляться и которые не вызвали удивления носят разнообразный характер. Часть из них историческая, часть связана с настоящим, есть черты, присущие только еврейскому народу и есть другие, что носят всеобщий характер, затрагивают человеческую сущность всех людей, все народы.

Эти черты событий, все эти чудеса, которые никого не удивили, объединяет, прежде всего, то, что без них нельзя понять, что же происходило в гетто и концентрационных лагерях, без них невозможно логически ответить на вопрос, как миллионы людей допустили свое уничтожение без соответствующего сопротивления.

Начнем с историко-еврейских аспектов, с чудес из нашей истории, над которыми удивляющиеся не задумывались и ими не восхищались. Как произошло, что люди, шестьсот тысяч, бывшие еще вчера свободными людьми, которые как в книге Исход сказано: "расплодились и размножились и возросли и усилились чрезвычайно и наполнилась ими земля та", попали в рабство, позволили другим людям угнетать себя, уничтожать непосильной работой "над глиной и кирпичами и всякой работой полевой" и топить их детей? Короче говоря, почему наши праотцы в Египте не сопротивлялись своему Гитлеру? И как произошло, что тот же угнетенный народ, подобный овечьему стаду, народ выходцев из Египта, принимавший свою гибель без какого-либо сопротивления, вдруг вступил в борьбу, проявил чудеса героизма и одержал победу над другими царями Сигоном Амарейским и Огом Вассанским? А где был их героизм в стране Нила? И как произошло что этот народ, еще вчера сражавшийся как лев за свою свободу и отчизну, попал в новое рабство, в угнетение к надсмотрщикам Навуходоносора, которые над ним люто издевались и глумились с садистским упорством? Почему наши прадеды не сопротивлялись угнетателю, когда их гнали в Вавилон? Почему они приняли на себя страшные муки, которые описывает Иеремия в своем плаче? И почему евреи в столичном городе Сузы не думали о сопротивлении, когда до них дошло страшное известие, что Аман решил их уничтожить, истребив всех от мала до велика, детей и стариков в один день? Куда подевалась сила у внуков борцов с Навуходоносором и дедов Маккавеев?

А почему не взбунтовались герои войны с Веспасианом и Титом, когда римляне их победили и увели в Рим, почему вчерашние герои не сопротивлялись, когда их бросали на расправу голодным львам? Почему наши деды в Испании не восстали, не защитили себя, когда их бросали в костры инквизиции и почему не думали о сопротивлении еврейские общины Средней Европы, когда их вырезали и сжигали на сотнях костров во имя Бога? Почему не оказали никакого сопротивления общины Польши и России во времена Хмельницкого? А во время Кишиневского погрома? А во времена Петлюры?

От старой истории к новейшей

А как можно объяснить то странное явление, что в наше время в эпоху "шли как овцы на убой", в период трусости шести миллионов евреев, вся еврейская "трусость" и вся еврейская "глупость сконцентрировались только в тех местах, куда ступил Гитлер своим кровавым сапогом, а с другой стороны границы в Швейцарии и Америке, в Швеции и Англии, в Турции и Ираке сконцентрировалась вся еврейская мудрость и весь героизм еврейского народа?

А чем можно объяснить странное явление, что те, в небольшом количестве, евреи кровь от крови и плоть от плоти шести миллионов, те немногие, которым удалось не попасть в лапы Гитлера, не быть убитыми местными маленькими гитлерами, попав в леса к партизанам, проявили героизм не меньший, чем героические подвиги нееврейских партизан, а иногда и наоборот? Кто знаком хотя бы в минимальной степени с тем, что происходило в партизанском движении, нисколько не сомневается, что еврейские партизаны зачастую посылались на опаснейшие задания, с которых не было никакой возможности вернуться, а они эти задания выполняли и, благодаря своему уму и героизму, возвращались с опаснейших миссий. Где были их ум и героизм, когда они находились в гетто, в руках врага до того, как им удалось попасть к партизанам?

Еврейская молодежь

А как можно объяснить тот факт, что евреи, те же самые, что и шесть миллионов, волею обстоятельств не попавшие в лапы Гитлера, были мобилизованы в Красную Армию и проявили героизм, самоотверженность и стойкость не меньшие, чем не еврейские бойцы? Чем можно объяснить тот факт, что число евреев, удостоенных звания Героев Советского Союза относительно больше в сравнении с их долей в численном составе населения числа не евреев, получивших это высокое звание? Отличившиеся же были евреями, которые волею обстоятельств не попали в гетто и концентрационные лагеря, евреями Вильнюса и Белостока, Ковеля и Каунаса?

А как можно понять тот факт, что еврейские юноши и девушки, дети гетто, в лагерях и гетто вели себя так же, как остальные шесть миллионов и были спасены с помощью тысяч чудес, рвались совершить алию в Палестину и бороться здесь в войне за свою независимость? Почему они не трусили сейчас? Кто хоть в малейшей степени знаком с историей нелегальной алии 1946-48 годов точно знает, что эти юные дети гетто не считались ни с какими трудностями, не признавали никаких опасностей и имели одно единственное желание - совершить алию и сражаться. Каким же образом вчерашние трусы превратились в сегодняшних героев?

А как можно объяснить тот факт, что среди евреев, павших в войне за независимость, число детей гетто больше, разумеется, с учетом их доли в составе населения, числа павших сабров, и, во всяком случае, не меньше? Как можно объяснить, к примеру, такой факт, что сын моего друга юности Михаил Ласкер, ребенок гетто Бендино, который там себя вел так же, как и все другие, здесь запретил своим родителям и невесте обращаться к военным властям с просьбой об освобождении или предоставлении такого места службы, где бы его жизни не угрожала опасность, так как он единственный сын, спасенный от гитлеровских печей; в последние минуты своей жизни он вызвался добровольно выполнить боевое задание, которое он не должен был выполнять - перевезти солдат с одного участка фронта на другой - и пал, выполняя это задание?

С нееврейского фронта

А как это произошло в истории, что целые народы, не говоря уже о племенах, исчезли? Почему они не сопротивлялись тем, кто их истреблял? А почему в свое время армяне не сопротивлялись своим убийцам-туркам? В 1895 году 80 тысяч армян было уничтожено. Почему они себя не защитили и не сопротивлялись? Вот что рассказывается в исторических книгах о массовом уничтожении армян турками во время первой мировой войны: "Удачная самооборона армян в апреле 1915 года и воинственные заявления стран Антанты, направленные Турцией ускорили решение турок уничтожить армянский народ. Это план был осуществлен в июне-июле 1915 года с жестокость, которая не знала себе равных. Мужчины, женщины и дети без всякого различия были ограблены и уничтожены. А те, кто не были убиты, угнаны в пустыню... Куда подевались в июне-июле 1915 года героические бойцы апреля 1915 года?

А где были советские солдаты, которые не были, как евреи связаны женами, стариками и больными, хорошо обученные воины, один к одному; почему они не сопротивлялись, когда немцы их уничтожали десятками тысяч в Освенциме и других лагерях?

А что сделали советские комиссары, которые попали в фашистский плен и были убиты сразу же в первый период войны, согласно известному "приказу о комиссарах"? Почему они не сопротивлялись, почему они себя не защищали? Они ведь с ранней юности воспитывались для войны: "Если завтра война, если завтра в поход - будь сегодня к походу готов!" - в Красной Армии и во всей стране пели долгие годы задолго до того, как в дверь постучала война 22 июня 1941.

А где был польская интеллигенция и лучшие польские офицеры, которых немцы уничтожили, почему они не сопротивлялись? А почему не сопротивлялись 9 тысяч польских офицеров Катыни в лагере военнопленных под Смоленском? Относительно обсуждаемого вопроса не имеет значения, кто их уничтожил: гитлеровские служаки или сталинские ученики.

А почему не оказали вооруженного сопротивления бойцы Польской Варшавы после того, как они были разгромлены и уведены немцами в неизвестном направлении? А почему не защищали себя чехи в селе Лидице, и не бросались на немецких убийц жители сотен украинских и белорусских сел, которые фашисты уничтожили дотла?

А почему не защищались или как минимум не проявили признаков сопротивления коммунисты, немцы и не немцы, попавшие в гитлеровские концентрационные лагеря, а большинство их было боевиками со стажем, лидерами боевого движения, вся жизнь и философия которых были связаны с борьбой, борьбой и еще раз борьбой?

А почему не защищались во время Второй мировой войны поляки Волыни и Восточной Галиции, когда украинцы их уничтожали, женщин и детей с величайшей жестокостью по системе, с которой немцы обращались с евреями? Почему они ушли в леса, оставили все и ушли в большие города, просили помощи у немцев?

А почему не было слышно ни о каком антигитлеровском сопротивлении, ни о каком подпольном движении в течение долгих четырех лет с 1 сентября 1939 года до поражения немцев под Сталинградом? Вся Европа от Ла-Манша до Крыма, от Греции до Ленинграда ведь лежала под гитлеровским сапогом? Кровь же лилась как вода в каждой европейской стране и во всех странах вместе; почему советские военнопленные спохватились ото сна так поздно, чтобы бежать в леса и создавать там партизанские отряды? А почему у партизан не было никакой возможности, никакой перспективы сражаться и выстоять без широкой мощной помощи, которую они получали из Москвы - оружием, боеприпасами, военной техникой?

Над этими вопросами стоит хорошенько задуматься и удивиться, необходимо удивиться, прежде чем задавать такие вопросы: почему восстало только Варшавское гетто? Почему восстание вспыхнуло так поздно? Почему оно оказалось таким слабым? Почему, тысячи раз "почему" они шли "как овцы на убой"?

Никто, однако, не задумывался над этими вопросами, не удивлялся явлениям, которые должны были удивлять. Ни один здравомыслящий человек не допустит мысли, что польские офицеры или коммунистические функционеры были трусами. Но коли речь идет о евреях, то легче всего объяснить все трусостью; у всех на устах - у сабр и американских профессоров одно слово "трусость". Однако трусость шести миллионов не более чем легенда.

Восстание тоже имеет свои законы

Очень часто мы не прислушиваемся к тому, что говорим: "вспыхнула война", "разразилась эпидемия", "вспыхнуло восстание", словно мы живем в эпоху анархии, а войны, эпидемии, восстания возникают сами по себе, когда им только вздумается. Однако в свое время мы привлекаем к суду зачинщиков войны, ведем поиск причин эпидемий, удивляемся и спрашиваем, почему именно эти люд и сопротивлялись, а те этого не делали.

В действительности, мы здесь не сталкиваемся ни с какой анархией. Все, что происходит в мире, происходит по своим внутренним законам. Хотя эти законы скрыты от глаз, и мы их не можем видеть, они реально существуют и действуют. Они определяют, что войны могут возникать в периоды нестабильности хозяйства, общества и политики, когда философия войны овладевает умами. В такие периоды действуют диктаторы, которые держат в руках мир, и, как правило, одна из сторон, один из соседей верит, что он обладает оружием лучшим, чем противник, и он его сумеет легко одолеть, победить и подчинить себе. Существуют также законы, препятствующие возникновению войны, хозяйственная, общественная и политическая стабильность, воцарение философии мира и особенно, когда обе стороны знают, что одна из них не в состоянии победить другую.

Точно так же существуют и законы возникновения эпидемий. Сегодня мы уже многое знаем об этих законах.

И точно так же обстоит дело и в вопросе восстаний. Здесь нет никакой анархии, и восстания не вспыхивают неопределенно, сами по себе, когда им вздумается. Имеются общественно-политические, стратегические и психологические законы, строгие и пунктуальные, которые точно определяют, когда восстанию быть, или вернее, когда оно должно вспыхнуть, когда оно недопустимо и не должно вспыхнуть, когда общество может обратить свои силы против врага и защитить себя, и когда это невозможно. Эти законы всеобщи, они присущи всем народам и всем странам, под любым небом и действуют во всех исторических эпохах, и в них нет никаких исключений для евреев. Для нас только характерно другое - когда к нам приходят законы неактуальные, мы сначала присматриваемся к их всеобщности и лишь позже осмысливаем, как они действуют в наших специфических обстоятельствах.

Борющееся меньшинство - только легенда

Восстание большинства против меньшинства, которое его покорило - обычный хлеб истории. Будь это бунт египтян против гиксосов, венгерское восстание, война в Алжире и страшные вспышки в Азии и Африке - все это можно связать одной красной нитью. Но мы зря будем искать в истории восстание меньшинства против большинства. Бунтующее меньшинство - это легенда о том, чего в действительности никогда не существовало. История знает кратковременные вспышки борьбы меньшинства против большинства. Ей известны даже отчаянные попытки самозащиты меньшинства, такие как еврейская самооборона в царской России в начале нашего века, или защита армян от турок. Объединяют все эти отчаянные попытки и отмечают их общей печатью две особенности - они кратковременны и всегда оканчиваются поражением.

Может случиться и так, что меньшинство временно одержит победу над большинством. От гиксосов до наших дней есть тому немало примеров. Эти победы всегда преходящи. Однако, в периоды, когда меньшинство не властвует над большинством, оно очень ограничено в выборе пути сохранения себя на поверхности, оно не может никоим образом освободиться, свернуть с этого ограниченного пути.

Меньшинство может сдаться большинству, смешаться с ним и перейти в другое состояние, в новое большинство. Многие из существующих ныне народов, и особенно в Европе, - результат смешения большинства с поглощенным и ассимилированным им меньшинством, или многих меньшинств, которые примкнули к народу, составляющему большинство. Англия - классический пример такого смешения. Многие народы в Европе служат менее классическими примерами.

Меньшинство может также опираться на идентичное движение, что существует в другой стране, где этнически родственный ему народ составляет подавляющее большинство и стремится включить в свой состав это меньшинство. Однако даже в том случае, когда идентичное движение является реальным фактом, меньшинство не может противостоять большинству, не может вступить в открытую борьбу с теми, в чьих границах оно живет, пока этнически родственное ему большинство тоже не вступит в открытую борьбу. Даже немцы, эти беспримерные наглецы, в гитлеровскую эпоху не осмеливались поднять голову в Чехословакии и Польше, пока не получили указание из Берлина, пока их наглость не была поддержана дипломатическим давлением и военными угрозами, пока им не сказали из Берлина: "Мы приходим завтра".

Меньшинство может эмигрировать, покинуть страну, в которой большинство угнетает его. Гугеноты, которые в 1562 году прибыли в Южную Каролину в Америку, уходя от католического меча во Франции, в действительности были сынами гонимого меньшинства, что первыми прибыли из Франции в Новый Свет. Но возникает вопрос - были ли они сыновьями первого меньшинства, которые первыми прибыли в далекий и чужой мир? На широких просторах обеих Америк издавна скитались дети многочисленных меньшинств, которые посчитали лучшим оставить свои отчизны, нежели допустить, чтобы их всю жизнь, ежедневно терзало большинство.

Народ, который не хочет слиться с большинством, не имеет возможности получить помощь от идентичного ему большинства другой страны и не может или не хочет покинуть родину, видит для себя единственную возможность - склонить голову и принять господство большинства со всем, что эта власть несет: гонениями, притеснением и даже погромами. Что бунтари-поляки могли поделать в Познани во времена второго германского рейха, в государстве Гогенцоллернов, когда немцы проводили в отношении их политику насильственной германизации, и из германского парламента прозвучало адресованное им слово - "истребить!"? Они ничего не могли поделать. А они же были этническим большинством в своей области и этническим меньшинством только относительно всего германского рейха. В книге, что недавно вышла в США, рассказывается, что жители острова Малайя время от времени совершают антикитайские погромы. А вот как относятся к погромам китайцы - они убегают от гнева коренных жителей, когда начинаются беспорядки, и, как только злоба погромщиков стихает, возвращаются на свои места и продолжают свою повседневную торговую жизнь.

Единственное, что национальное меньшинство ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не может совершить, когда остается на месте среди чужого и враждебного ему большинства, - это противопоставить себя большинству, возмутить его во время, когда у последнего есть все - право и сила, полиция, армия, оружие - все, чем владеет сильный, а слабый не обладает ничем из этого перечня. А разве не были в свете нашего национально-исторического опыта иных меньшинств среди других "большинств" очень преувеличены утверждения, с готовностью выдвинутые против евреев по поводу их поведения во время погромов? У них не было иного выбора, они вынуждены были вести себя так, как они себя вели. Наш праотец Иаков испытал на себе весь трагизм слабости национального меньшинства, которое скитается среди враждебного сильного большинства. После событий, связанных с Сихэмом, обратился он к Симону и Левию, своим сыновьям-бунтарям: "Вы возмутили меня, сделали меня ненавистным для жителей сей земли, для Ханаанеев и Ферезеев. У меня людей мало; соберутся против меня, поразят меня, истреблен буду я и дом мой". Тот же самый человек, что боролся с самим Богом и одолел его, будет людьми, враждебным большинством, уничтожен...

Ничего странного не было в том, что жители страны не набросились на Иакова и его детей и не уничтожили их; Иаков и его дети сделали тогда, примерно четыре тысячи лет тому назад, то, что гугеноты совершили четыреста лет тому назад, и что другие гонимые и угнетаемые меньшинства предпринимали и будут предпринимать во все времена, начиная с праотца нашего Иакова и, кончая, кто его знает когда. После сказания о Сихэме в Книге Бытия следует сказание о Вефиле: "Бог сказал Иакову: встань, пойди в Вефиль и живи там". Нет ничего удивительного и в поведении Симона и Левия, героев Сихэмского сказания, в том, что они покинули место своего обитания и вместе с семьями ушли вслед за отцом.

Оказывается, что если в истории есть событие, не имеющее себе равных в истории этнических меньшинств, которые борются с большинством и одерживают над ним победу, то оно произошло на историческом пути еврейского меньшинства в Палестине, от библейских времен до войны за независимость в наше время, до того дня, когда мы стали этническим большинством.

Поражение и восстание никогда не происходят одновременно

Потерпевший поражение на поле брани народ не подымает восстание. Поражение и бунт не могут происходить одновременно. Речь идет сейчас о первом этапе поражения, о поражении народа. Одержавший победу противник отбирает у побежденного оружие, а побежденный, закусив губы, сжимает кулаки, но теряет возможность сопротивляться. Победитель глумится, угнетает и эксплуатирует побежденного; властвует закон: "горе побежденному". Это историческая повседневность в элементарнейшем смысле слова, азбука логики. Если народ не смог противостоять врагу, когда в его руках были все элементы отпора - сила его сыновей и их руки, - как он может сопротивляться сейчас после поражения?

Побежденный народ имеет один выход - он вынужден положиться на время, возложить свои надежды на будущее. Время залечит его страшные раны, обновит его молодежь, и мускулы его нальются свежими молодыми силами. Короче говоря, должно пройти достаточное время, иногда более длительное, иногда более короткое, пока порабощенный народ вновь соберет свои силы, чтобы противостоять врагу и его угнетающему владычеству. Эти заключения, как уже упоминалось, азбука истории и международных отношений, и их вряд ли надо подкреплять примерами. Для ясности все же приведем два примера, кстати, из последней войны, которые многие из нас помнят по собственному опыту.

Мы не будем ссылаться на Чехословакию. Этот народ имеет очень давнюю традицию, он знает, что он слаб и мал, чтобы вступать в борьбу с могучим противником, немецким соседом, и что надо склонить голову и дать властвовать над собой злу, пока оно не пройдет. Но что произошло в Польше, которая заслуженно приобрела имя борющейся нации; в царской России поляков считали "мятежниками", то есть бунтарями? И вот Польша окончательно сломлена после 29 сентября 1939 года, после героических боев за Варшаву. Что же произошло назавтра после разгрома, после сдачи в плен остатков польской армии? Генерал Бар-Комаровский, руководитель варшавского восстания в 1944 году, рассказывает, что сразу после поражения в Польше развернулось подпольное движение. Все польское население, весь народ был настроен решительно продолжать дальше борьбу, не сдаваться. Но что же в действительности произошло в стране Вислы? Страшный враг не прекращал топтать Польшу своим тяжелым кровавым сапогом; прозвище гитлеровского наместника в Польше Ганса Франка - "палач Польши" - было очень точным; лучшие сыны Польши, люди науки и культуры, национальные активисты были уничтожены или отправлены в концлагеря, - а Польша молчала.

Польское подпольное движение сконцентрировало всю свою энергию, всю свою находчивость в одном неопасном, точнее говоря, в менее опасном направлении - переброске поляков на Запад, чтобы они там воевали в составе новой польской армии, которая там была создана. Собственно в Польше почти не было и намека на сопротивление. Первые его ростки появились лишь через довольно длительное время. Должны были пройти пять долгих лет, должны были наступить августовские дни 1944 года, чтобы польское восстание в Варшаве стало явью.

И то же самое во Франции. В Польше немцы не нашли людей, которые бы с ними официально сотрудничали, там даже не было "квислинговского правительства". Во Франции духовное и моральное падение шло рука об руку с военным и физическим, часть французского руководства сотрудничала с историческим врагом. Много воды должно было утечь в Атлантический океан, должна были пройти годы с лета 1940-го, пока во Франции появились первые признаки борьбы на собственно французской почве. И при этом нужно учесть, что французское подпольное движение было оснащено всем лучшим, что сопротивление может себе только пожелать. Оно получало неограниченную материальную помощь, оружие, и самое важное - все с Запада, от США и Англии.

Против победоносного врага не бунтуют

Точно так же, что восстание не вспыхивает, не происходит одновременно с поражением, оно не может быть организовано в то время, когда враг находится в зените боевой славы и крушит на других фронтах своих врагов, соратников побежденного народа. Сопротивление уходит в подполье и ждет подходящего момента времени, когда враг потерпит поражение, чтобы восстание могло произойти. И это известная истина, которая не требует доказательств. Но для цельности нашего анализа приведем два примера из последней войны.

Партизанское движение стало чем-то реальным, сражающейся организацией, которая проводила диверсионные операции в тылу врага, лишь после поражения немцев под Сталинградом. Пока мир не увидел четких признаков, явно доказывающих, что Гитлер находится во власти всеобщих исторических законов и тоже может терпеть поражения, а не только идти от одной победы к другой, сокрушая своих врагов, в лесах Украины и Белоруссии блуждали группки из считанных десятков человек, бывших русских солдат или сынов местного населения, которые ушли в леса не для борьбы с врагом, а чтобы спастись самим от его когтей. Они даже не отваживались думать тогда о какой-либо существенной деятельности против врага. Они жили тем, что силой отбирали у окрестных крестьян, и ожидали лучших времен, когда враг начнет терпеть поражения, ослабнет.

И то же самое - Варшавское восстание. Это единственное антинацистское действие крупного масштаба, выделяющее Польшу среди других стран, что находились в лапах Гитлера, в его волчьей пасти, исключая партизанское движение в Югославии, где специфические, особенно географические, условия позволили развернуть широкую борьбу, относительно большую, чем в какой-либо другой стране. Варшавское восстание не вспыхнуло до поражения немцев под Сталинградом. Даже это поражение немцев все еще не было в силах вытащить поляка, этого борца и бунтаря, из своего дома и поставить его лицом к лицу с могучим противником. Еще должно произойти после Сталинграда поражение Муссолини, должен был открыться второй фронт в Европе, и должно было наступить время, когда Красная Армия стала у ворот Варшавы, чтобы появилась надежда, которая в действительности не осуществилась, что эта победоносная армия услышит зов восставших и окажет им помощь. Все это должно было произойти заранее, чтобы польский народ отважился поднять восстание, оказать сопротивление победителям и их фюреру, чье имя наводило ужас на всю Европу, и не только на Европу.

И восстание трепещет перед террором

В сложных явлениях угнетения и восстания, бунта и революции происходят вещи, кажущиеся на первый взгляд сложными и непонятными, противоречащими здравому смыслу, нормальной человеческой логике. На первый взгляд можно было бы считать, что чем сильнее террор, тем больше гнев угнетенных и их готовность защищаться, сопротивляться, бунтовать, мстить врагу. Однако это допущение, само собой разумеющееся, не самоочевидно. Действительность противоречит этому, казалось бы, ясному логическому заключению. Правда же состоит в том, что восстание страшится террора, последний парализует его, а восстание ставится в повестку дня и начинается лишь тогда, когда минует пора острейшего террора и приходит период его ослабления, либерализации, когда страх перед террором уже уходит, вообще говоря, страх становится не таким великим, каким он был.

Есть этому и подтверждающие поразительные примеры из современной истории. Во все годы террористического правления Иосифа Сталина не происходило никаких восстаний ни в Польше, ни в Венгрии, ни в Восточной Германии. И не только не вспыхивали восстания, а народы и одиночки не отваживались даже пошевельнуть пальцем против диктатора и его террора, они даже не смели думать иначе, чем властителю их жизней желалось. И вот Сталин умер, и в Кремле подули другие ветры, новые либеральные ветры, - и мы вдруг стали свидетелями восстаний то там, то здесь.

И вновь оглянемся - достаточно только было Кремлю показать свой сталинский оскал, который скрывался под маской либерализации, только вышли советские танки на будапештские улицы - и восстание, сопротивление, бунт ушли, как дым. Восстание, парализованное страхом и террором, ушло в подполье и стало ожидать новых, других, лучших времен, времен, когда либерализация восстановится, станет по-настоящему человеческой.

Без "плацдарма" никакое восстание невозможно

Восстание не является спонтанным делом, происходящим стихийно, вопреки тому, что каждое восстание выглядит вспыхнувшим непонятно как, без всяких расчетов. Историко-психологическая правда состоит в том, что восстание, каждое восстание сверхизбирательно, осторожно и рассчитано с высочайшей степенью точности. Даже когда уже оказываются налицо все условия, все обстоятельства и расчеты, чтобы восстание могло вспыхнуть, - угнетенного большинства против угнетающего меньшинства, - народ, который выстоял и уже пришел в себя после поражения; враг, который уже приближается к периоду своего заката, своего поражения; даже тогда восстание не вспыхивает само по себе. Даже при этом должны быть соблюдены дополнительные условия, чтобы оно могло произойти.

Первое условие - наличие "плацдарма". Это означает не только трамплин для борьбы, не только удобное направление, не только место, откуда можно начать борьбу, но также, что не менее важно, надежный тыл, "спину", которая бы гарантировала возможность отступления, получения помощи, поступления извне и отправку в мир сообщений; "спину", которая бы дала возможность организовать сбор сил и руководство ими. Плацдармы имеют еще одно значение - оружие. Времена баррикадных боев миновали, прошли времена, когда угнетатели стреляли из ружей, а с баррикад им отвечали камнями, призывами и требованиями к нападавшим стать на сторону угнетенных. Давно канули те времена, наверное, навсегда. Во времена Гитлера поработители уже работали танками, каждый из которых мог противостоять тысяче баррикадных бойцов, а громкие призывы не были даже гласом вопиющего в пустыне. Моральная обстановка была сейчас совершенно иной, чем в прежние времена. Сейчас угнетатели и убийцы возомнили себя носителями нового мирового порядка, который приходит на смену "прогнившему". Никому даже в голову не приходила мысль обратиться к убийцам с призывом перейти на сторону убиваемых.

Без плацдарма, без оружия никакая человеческая общность никогда не могла, не может сегодня и никогда не сможет думать о сопротивлении. Вновь и вновь необходимо напоминать классический пример польского народа, его восстание против Гитлера. Польское движение сопротивления зародилось одновременно с польским поражением на поле брани, (оно, как упоминалось, возникло не ради организации восстания в самой Польше - эта мысль в то время даже в голову никому не могла прийти - только ради переправки из Польши на Запад молодых людей военного возраста, чтобы они там влились в новые воинские формирования). Польское движение сопротивления имело все лучшее для целей борьбы: крупных военных руководителей, обученных солдат, борющуюся нацию с большим историческим опытом сражений с угнетателями, оружие, которое у него осталось после поражения, новое оружие, которое посылал ему Запад, и достаточное количество денег. И все же восстание в Польше, в польской Варшаве произошло лишь летом 1944-го.

Все сказанное проясняет ситуацию в Европе, объясняет, почему европейские народы, от норвежских фьордов до Черного моря, от греческих гор до ворот Ленинграда, вели себя так, а не иначе, вопреки тому, что они были раздавлены, растерты, растоптаны врагом. Что касается нас, евреев, и гетто в различных лагерях, которые сатана сотворил, то мы находились в совершенно специфических условиях, дополняющих всеобщую обстановку, и это пресекало любую возможность сопротивления, прерывало любое движение к противостоянию еще до того, как такие возможности и движения рождались.

«И сойдешь с ума от того...»

Когда мы рассмотрим обусловленные масштабы, обязательные расчеты и безусловные требования, необходимые до начала восстания, когда мы осмыслим, исходя из этих масштабов, обстоятельства жизни и смерти, соотношение между борьбой и гибелью миллионов в Варшаве и Брюсселе, в Киеве и Париже, во Львове и Амстердаме, только тогда мы сумеем немного понять, кое-что, минимальную часть того, что тогда произошло с евреями. Только тогда мы сможем воссоздать бледную, очень бледную картину того, что мы называем «как овцы на убой».

Меньшинство между двумя большинствами

С точки зрения угнетаемого меньшинства внутри могучего большинства мы находились в весьма своеобразном положении. Мы не были этническим меньшинством среди одного этнического большинства, а слабым и малым этническим меньшинством между двумя могучими большинствами, страшными врагами. Из-за того, что постоянное, давнее, местное этническое большинство заключило негласный союз с могучим чужим этническим большинством, со своим собственным врагом против нас. Вместе они объявили нам безжалостную войну до конца. И это было единственным, что связывало двух кровных врагов, победителей и побежденных, угнетателей и угнетенных, и тем же была ненависть к нам, желание нас уничтожить.

Так что же, евреи совсем не имели союзников? Куда подевались все доброжелатели во всех странах, которые захватил Гитлер, куда исчезли все верующие, для которых христианство было не только предикатом, а реальной верой? Куда делись все социалисты и другие либералы, для которых человеколюбие, достоинство и жизнь человека были наивысшей духовной ценностью? Эти вопросы очень трагичны и сложны.

Каждый народ в Европе в эпоху Гитлера делился внутри своей собственной среды на пять групп, в отношении к вопросу уничтожения еврейского народа. Прежде всего, это были активные ненавистники евреев, которые с радостью и гордостью впряглись в колесницу Гитлера и вместе с ним уничтожали евреев. Здесь надо учесть, что местные убийцы не всегда сотрудничали с ним в других областях его деятельности. Известны случаи, когда антигитлеровские борцы по своей инициативе убивали евреев. Так было в польском подпольном движении, националистическом и важнейшим в Польше - «Армии Крайовой». И так было на Украине, Волыни и Галиции, после того, как украинское националистическое движение очнулось от детских мечтаний, что Гитлер даст им свободу и самостоятельность. Бандеровцы, которые до этого шли с Гитлером, начали с ним борьбу и одновременно убивали по собственной инициативе евреев в полном соответствии с предписанием Гитлера - до полного уничтожения.

Вторая группа в каждой национальной среде Европы состояла из пассивных врагов евреев. Они не обагряли свои руки еврейской кровью, но были полностью согласны с Гитлером, с его газовыми камерами и крематориями. Разумеется, что и речи не могло быть о том, чтобы они в какой-либо форме пришли евреям на помощь.

Третья группа состояла из нейтралов. Они были заняты своими повседневными делами, своими национальными проблемами и уничтожение евреев не считали для себя важной проблемой, во всяком случае, не настолько важной, чтобы из-за этого чем-либо рисковать.

К четвертой группе относятся пассивные друзья евреев, в различной степени и различных категорий. В нормальное время такие люди рискнули бы говорить добрые слова в адрес евреев и даже помогать им, но в трудные времена, когда помочь еврею было опасно, они были к этому не готовы. Они оставались пассивными.

Последняя, пятая группа состояла из активных союзников евреев. Эти истинные миротворцы, честные и героические праведники, одиночки и считанные семьи, свое пассивное человеколюбие, человеческое отношение к евреям, ненависть к угнетателям и отвращение к убийцам вообще и к массовым убийствам в частности, воплотили в активные действия, в движение, реализующее помощь евреям.

Это разделение было всеобщим. Оно проявлялось повсеместно, в каждой стране, куда Гитлер ступил своим кровавым сапогом. Различие между Украиной и Данией, Литвой и Италией состояло единственно в процентном соотношении пяти групп в каждом отдельно взятом народе. Если на Украине и в Прибалтике, Словакии и Хорватии имелся максимальный процент активных ненавистников евреев и минимальный процент их активных друзей, то положение в Дании было совершенно противоположным. На примере Дании и Италии, Франции и Бельгии можно исследовать, что добрые силы в каждом европейском народе были в состоянии сделать в смысле спасения евреев, сколько тысяч, десятков тысяч и даже сотен тысяч могли быть спасены, если бы доля активных ненавистников не была так велика, если бы пассивные союзники евреев, и в определенной мере, даже нейтральные не евреи не должны были опасаться своих собственных соседей и приятелей, родственников и даже братьев, за свою активную помощь евреям. Поэтому можно с полной уверенностью сказать, что число спасенных евреев зависело от числа активных союзников в большей степени, чем оно зависело от числа их активных ненавистников. Было намного труднее спасти одного еврея во Львове, Каунасе, Варшаве или Риге, чем спасти тысячи евреев в Копенгагене.

Повсюду, на востоке и на западе, положение было одинаковым - люди доброй воли были малочисленны и парализованы, и вынуждены были молчать; жизнью овладели пособники врага, активные и пассивные ненавистники евреев, даже там, где они не были большинством народа. В Литве и на Украине, в Словакии и Хорватии, в Польше и Венгрии - повсюду они находились на острие машины убийств, повсюду они задавали тон, вели страну, становились маленькими властелинами подле могучих, чужих врагов. Других, добрых людей, не было видно и слышно. Негодяи с помощью врага стали большинством даже там, где они им не были.

Поэтому война охватила нас со всех четырех сторон, сверху и снизу, - куда бы мы ни повернулись и не обратились. Мы вынуждены были защищаться от литовцев, латышей и украинцев, венгров и поляков не меньше, а иногда и больше, чем от немцев, из-за того, что гитлеровцы часто не могли точно отличить еврея от не еврея; местные пособники врага, которые зачастую были опаснее самого врага, очень хорошо отличали искомые жертвы по происхождению от своих. Насколько это далеко зашло можно представить себе по автобиографии человека доброй воли, польского полковника Власлава Ковальского. Он рассказывает, что даже в самое последнее время существования Варшавы, когда немцы приказали, чтобы все живое покинуло город, когда он с укрываемыми им евреями скитался по варшавским подвалам, не желая допустить, чтобы они попали в немецкие лапы, то и тогда, во время агонии Варшавы нашлись поляки, которые хотели спасенных им евреев выдать, и он был вынужден использовать свои офицерские, сложившиеся за много лет навыки, чтобы сберечь этих евреев в последние недели перед освобождением. Несомненно, как уже было сказано и широко известно, в каждом европейском Содоме были праведники, где больше, где меньше; однако они были не в силах изменить всю цепь событий, всю проклятую картину.

С тех пор, как существуют народы на земле, большинства и меньшинства, никогда еще не было такого меньшинства, каким были евреи в те черные годы, - такого слабого, такого угнетенного меньшинства, которого смерть поджидала на каждом углу, в ужасном положении без элементарнейших возможностей самозащиты. А то, что мы были так слабы, так беспомощны, без всяких перспектив, еще более усиливало ненависть врага, его желание полностью нас уничтожить.

Враг стреляет в народ, который выбросил белый флаг

Не еврейский мир относится к нам с уродливой и непостоянной меркой - Эйнштейнов, Бергсонов, Фрейдов и Гейне среди нас «забывают». Но зато за каждого еврея-выродка нам предъявляют счет. Вольно или невольно, но мы переняли многое у врагов евреев: мы ни на минуту не забываем, что шли «как овцы на убой», однако мы абсолютно забываем что-то иное, что может прояснить многое, очень многое в отношении этого вопроса.

Первый народ в истории, который объявил Гитлеру войну в ответ на объявленную им войну, были не поляки, а - как бы фантастично это не выглядело - мы. Чем было убийство фон Рата Гершелем Гриншпаном и убийство Густлофена Довидом Франкфуртером, если не военным предупреждением с нашей стороны Гитлеру в ответ на войну, которую он объявил нам? Разумеется, это была война в той форме и в той мере, на которые мы были способны. А чем были наши тревожные призывы, которыми мы пытались потрясти спокойный и равнодушный мир, пытались донести до его разума, что близится беда и для него? Чем были эти призывы, если не военным ответом на объявленную нам Гитлером войну?

Да, мы были первыми, кто вступил в борьбу с Гитлером, и мы были первыми, кто был побежден им. Невелика была мудрость победить беззащитный народ, безоружный, рассеянный, обремененный стариками и малыми детьми, беременными женщинами и больными. И мы первыми вынуждены были сдаться. Мы, евреи в гетто и лагерях «вывесили белый флаг». Если бы враг оставил нас в покое, если бы он принял нашу сдачу, мы смогли бы сохранить нашу национальную сущность как поляки и французы. Несчастье, однако, заключалось в том, что враг не принял нашей сдачи. Он, вероятно, чувствовал, что нет под солнцем места для нас обоих вместе, его политике убийств и проповеди свободы еврейским народом. Он, очевидно, учуял своим сатанинским нюхом, что мир повидал уже много империй, которые были разрушены, и монархи их выброшены из своих могил, что мы будем всегда иронизировать и насмехаться, если не открыто, то в сердцах, над его помпезным «тысячелетним рейхом». Враг абсолютно не считался с нами. Он не прекратил в нас стрелять и после того, как мы «вывесили белый флаг». Итак, мы находились в полностью противоестественном полюсе защитных возможностей. Мы ни на мгновение не были в положении побежденного народа, который получает возможность, что подразумевает наличие времени, залечить свои раны, прийти в себя от ударов, что нанес ему враг. Мы были оглушены неслыханно страшными ударами, которые враг непрерывно наносил по нашим головам - с первого момента, как он нас увидел, и до газовых камер и рвов. Война против нас не прекращалась ни на мгновение. Враг считал уничтожение еврейского народа своей первейшей кардинальной задачей. Вся его могучая машина, вся его военная, пропагандистская и идейная сила, вся его огромная мощь, весь его потенциал, который был способен раздавить и поработить большие народы и крупные страны, - все было втянуто в борьбу против нас, беспомощных, опустошенных человеческих созданий в городах и местечках. Голод и болезни, угнетающие жестокие приказы, насильственное разделение семей, брань и глумление, и, в конце концов, убийство и смерть преследовали нас одного за другим или всех вместе без малейшего перерыва, день и ночь, не оставляя нам ни малейшей возможности сконцентрировать мысли, собрать разбитые силы.

Без «плацдарма» и при беспримерном терроре

Мы не имели даже малейшего «плацдарма» для самозащиты. Наш «плацдарм» был вдоль и поперек открыт врагу. Он прогуливался по нему свободно и знал все о каждом нашем движении. Наш тыл вовсе не был тылом. Народ, среди которого мы жили, и который должен был нас защитить, или, как минимум, помочь нам в защите, оказался страшным врагом, который радовался нашей гибели, желал нашего уничтожения, помогая нашему врагу, который был одновременно и его врагом.

У нас не было оружия. И мы не могли получить оружие. Единственным выходом, единственной возможностью себя защитить и, несомненно, единственным путем, чтобы наступать, атаковать, был поиск нового «плацдарма», - точно так же его должны были изыскивать все другие: поляки и пленные советские солдаты, и все враги Гитлера, покидавшие города, где властвовал враг, уходили в леса. А уход в леса, если мы даже не упомянем тысячи трудностей, что были в пути, включая предательство местных «домашних» врагов, и упустим из поля зрения убийства евреев в собственно партизанском движении, - этот путь в леса был абсолютно невозможен без оружия. Неукоснительным условием быть принятым в партизаны было - принести с собой оружие. Кто может оценить, сколько еврейских молодых людей было бы спасено от газовых камер и рвов, если бы они имели оружие и были приняты в партизанские отряды?

Недавно мы читали в газетах очень интересное мнение одного французского писателя не еврея, который сам прошел концлагерь. Этот писатель верит, что человек может написать книгу о войне, даже если он сам не воевал; человек же, который не был в концлагере, не может написать книгу о нем. Самой отличительной чертой, ужаснейшим явлением в заключении был террор. Связанные с ним переживания выходят за рамки того, что человеческий разум может понять; кто не прочувствовал на собственном опыте заключение, не может его осмыслить, описать другим людям. Террор, под гнетом которого мы жили в гетто и концлагерях, в Освенциме, не имел себе равных в не еврейских лагерях, или по отношению к не евреям в общих местах заключения. Террор, который был направлен на нас, не имеет себе равных, он был вершиной террора, террором из терроров. Если террор Ивана Грозного или Иосифа Сталина пресекал восстания, способность защищаться, то удушающий, убивающий гитлеровский террор в отношении нас разрушал каждую возможность, каждую искру противостояния, каждое зерно сопротивления.

Когда нечего терять, нет сил для борьбы

Мы вынуждены ненадолго вновь возвратиться к тому, чем мир был поражен, к вопросу о том, что миллионы шли «как овцы на убой». Все забывают, что эти самые миллионы были вылеплены из того же теста что и Гершель Гриншпан и Довид Фракфуртер, и все еврейские революционеры, которые мужественно боролись с царем. Как это могло произойти, что в «идиллические» эпохи в среде преследуемых евреев находились революционные борцы и рождались Гриншпаны и Франкфуртеры, а именно в тот период, когда гонения достигали своего апогея, в период массовых убийств, все шли так, как они шли? Еврейские грузчики из Варшавы, мужчины-львы, которые только при одном намеке на студенческие антисемитские беспорядки, вступали в борьбу со студентами и одолевали их голыми руками, каким образом они шли как ягнята на варшавскую площадь Умшлаг?

Общепринятое избитое объяснение трусостью не выдерживает проверки логикой. Целый народ, шесть миллионов людей, среди них - солдаты и борцы, люди физически очень развитые, не так просто превращаются в трусов. Оказывается, в человеческой душе происходят явления, что не созвучны установившимся твердым убеждениям. Выясняется, что реакция Самсона в древние времена - «Умри душа моя с филистимлянами!» - не является реакцией каждого нормального человека, когда он находится в положение Самсона. Коли человек рискует своей жизнью, то именно тогда, когда она принадлежит ему, когда у него есть шанс эту жизнь спасти. Однако, когда у него нет этого шанса, когда ему нечего терять, он теряет интерес к цели, которой он все равно не может достигнуть. Когда нет искры надежды на спасение жизни, нет и искры желания бороться, сопротивляться, - пошевелить даже пальцем. Тогда душу охватывает безнадежное отчаяние, что выражается в ожидании смерти, на которую надеются и выпрашивают, чтобы она пришла поскорее и освободила от ужасной жизни, которую уже нельзя спасти, так как она не поддается спасению.

Вот такое ожидание желанной смерти, чтобы она, наконец, пришла, совсем недавно нашло отражение самым неожиданным образом. Популярный варшавский преподаватель иврита Хаим Ахарон Каплан, дневник которого был перевезен в Нью-Йорк его христианским соседом, пишет дословно: «Смерть, которая стоит на пороге, будет нашим спасением...»

Когда рушатся устои

Многое из того, о чем шла речь выше, объясняет психическое состояние любого человека, еврея и не еврея, которому выпала горькая доля быть стертым с лица земли в немецком лагере смерти. В отношении нас, евреев, - кроме того, что каждый аспект нашего существования был прямо противоположен любой возможности сопротивления, самозащиты, - властвовали обстоятельства, в которых не евреи не были, такие, в которых смерть была единственным выходом.

Надо помнить, что на еврея, который находился в волчьей пасти, влияли различные сложнейшие морально-психологические факторы. Духовная жизнь еврея, начиная с детства, вращается вокруг трех понятий, трех постулатов. Чем больше еврей их придерживается, тем больше они его поддерживают на долгом историческом пути. Это следующие три понятия: Бог, Человек, Еврей. Эти три понятия в ходе долгого исторического прошлого были для еврея воздухом, которым человек дышит, не отдавая себе даже отчета, что он дышит. И вот эти три живительные понятия лежали здесь в гетто и концлагерях перед глазами еврея униженные, растоптанные, загаженные, утопленные в море грязи и злобы. Эти три понятия требовали от еврея ответа на вопрос: «Что с нами произошло?» И ответ должен был быть прямым и точным. Еврей чувствовал, кто раньше, кто позже, что его мир не только помутился, но вскоре вообще прекратит свое существование.

Вот его понятие - Бог, вера в которого у еврея велика. Еврейский Бог - добрый милосердный отец, который прощает человеку его прегрешения и не желает даже согрешившему смерти, а хочет, чтобы он покаялся и свернул с дурного пути. Так возможен ли был какой-либо компромисс между таким Богом и стариками, что умирали от голода, детьми, которых закапывали живьем? А сам факт существования такого гетто разве допускал какую-либо связь с существование такого Бога?

А все интимно-сердечные отношения между Богом и его старшим сыном Иаковом, которому предназначалось стать светочем для народов и Божьим гласом до скончания мира, - они тоже допускали какую-либо связь с тем, что произошло с божьим первенцем?

Что осталось от старшего сына, от его света и гласа здесь, в гетто, в заключении, в темноте газовых камер и рвов смерти?

Каждый намек на мысль, что где-то в небесах существует Бог, добрый и справедливый, который избрал Иакова первенцем среди народов, мог вызвать только усмешку на губах. Такого рода мышление было бы похоже на болтовню сумасшедшего, оборванного, в обносках нищего, который бегает по улицам и кричит, что он - царь.

Во многих гетто ходила легенда о раввине, который, идя на казнь, крикнул своей общине: «На небесах пусто!» А в дневнике Хаима Ахарона Каплана, который уже упоминался, этот крик души выражен в простейших словах. Каплан пишет: «Гетто переполнено слезами и рыданиями. Если они не находят пути к еврейскому Богу, то это признак того, что его нет».

И второе понятие - Человек. Еврейский народ верил не только в Бога на небесах; не менее чем в него, евреи издавна, с их раннего детства, верили в Человека, что живет на земле, что создан по образцу и подобию Божьему, и которому предназначено приподняться к высочайшим вершинам, славя имя Божье, к сотворению царства Божьего на земле. Видения пророка Исайи и других пророков не остались забальзамированными в священных книгах, они были впитаны каждой каплей крови народа. Смыслом еврейской веры было: «Человек добр!». Он страдает только из-за недостатков своего ума и сознания. Но это исправимые недостатки. Поэтому евреи всегда и везде возлагали все свои надежды на разум, науку, учебу, рассудок. Мы все, верующие и неверующие, зная или не зная, ждали дня, когда осуществится пророчество Исайи: «...земля будет наполнена видением, как наполняют море», и тогда «не будут делать зла и вреда на святой горе». Евреи понимали и не перестали понимать и верить в это до сегодняшнего дня, даже после Гитлера, в то, что мир не имеет смысла, и не будет иметь смысла, если он не будет полон разума.

А здесь - в Каунасе и Освенциме, в Плоешти и Дахау - что произошло с Человеком, богом на земле? Он не ступил ни одного шага без арапника в руке, без жестокости, без крови. Он - тот, на которого еврей надеялся, культурный человек и сын одного из самых культурных народов мира, оказался хуже дикого зверя. «Гомо сапиенс» обанкротился вместе со своим небесным создателем. Не только на небесах пусто, но и земля очистилась от обитателей, людей; оказалось, что и земля пустынна, и те, кто ее населяют - звери.

И последнее понятие - Еврей: это было страшнейшим в гетто, то разочарование в самом себе, в самом еврее. Мы все, от раввина до последнего ассимилятора и коммуниста, были воспитаны - отдаем мы себе в этом отчет или нет - на мысли и чувстве, которые стали существенной частью нашего естества, нашего мировоззрения, что «еврей - это что-то иное». Мы верим, что мы - народ духа и морали, милосердия и справедливости. Мы несем в нашей крови максимум из Талмуда, что тот, кто немилостив, не относится к детям нашего праотца Авраама. Такая убежденность, чувственный и умственный комплексы не выдержали испытания в ужасных гетто, страшных лагерях. Еврей здесь, в гетто, хотел оценивать все: себя, другого еврея старой меркой, меркой вчерашнего дня, нормального состояния, и выяснилось, что ничто не выдерживает этой оценки. Мысль о еврейской избранности в сопоставлении с действиями еврейского капо и ужасного еврейского полицейского не могли вызывать ничего другого, кроме насмешки и презрения. А можно ли было свести к какой-либо общности существование такого гетто с избранностью еврейского народа?

Когда одновременно рушатся все устои, тогда еврей должен был прийти к одному из двух выводов: либо добрый Бог, милосердный и полный сострадания - легенда для маленьких детей, а в действительности мир является беспутным кабаком, либо народ так грешен, что он заслужил такую трагическую кару - в таком состоянии не было сил пошевельнуть даже пальцем.

«Опозоренные» и «идиоты» постоянно паникуют

Кто не видел гетто, тот не может себе представить, что означает постоянная паника. В этой непрекращающейся вечной тревоге, в суматохе и растерянности, трепете и неуверенности в следующей минуте, вскрывались явления, которые весьма трудно представить себе.

Ицхок Цукерман, заместитель руководителя восстания в Варшавском гетто, рассказывал на процессе Эйхмана: «Мы были бойцами, шли впереди и остались в живых. А это было постыдным. Мы стеснялись сами себя. Были друзья, которые говорили: «Это продлится еще несколько считанных дней...», что значило - пока они не избавятся от самих себя и не освободятся от этого позора. И то же самое рассказывает простой еврей, не боец, некий Гольдштейн из местечка Гош в своем дневнике: «Мы стеснялись взглянуть в глаза друг другу...» Они, заключенные евреи, стеснялись, потому что знали и видели, как других евреев уводили на казнь, а они были еще живы. Может ли кто-то подсчитать число евреев, что шли «как овцы на убой» только ради того, чтобы не быть вынужденными стыдиться самих себя?

А еврей, один из руководителей партии «Бунд», Артур Зигельбойм, покончил с собой в Лондоне во время войны в знак протеста против убийства миллионов людей. Кто знает, кто может знать, сколько евреев в гетто шли на смерть с немым протестом, ради немого протеста против злодеяний в мире? Кто знает, сколько евреев шли на смерть из-за отчаяния, потому что они не хотели отличаться от толпы, от общины, от семьи, от всех евреев, которые гибли?

Вот история одного еврея, которого вытащили из бункера в Варшавском гетто и увели с семьей и другими евреями на известную площадь, чтобы там провести проклятую немецкую «селекцию»: кого на смерть, а кого временно к дальнейшей жизни. Когда женщин и детей отделили от мужчин, он крикнул немцу: «Куда ведут наших жен и детей?». Немец ответил кратчайшим образом, он произнес сквозь спазмы смеха: «И-д-и-о-т!» Да, мы были и остались вечными идиотами. Мы не могли понять даже во время ликвидации Варшавского гетто, что люди могут докатиться до того, к чему подошли немцы, что можно миллионы людей взять и уничтожить просто так...

Кто может знать, как велико было число людей, простых, наивных, вечно святых «идиотов», что шли на смерть из-за своего «идиотизма», из-за того, что они не могли себе представить, что можно просто так убивать людей, они верили обещаниям, этим лживо-соблазнительным уверениям врага, что их везут на восток, на работу..., чтобы здесь не возникли эпидемии...

«И сойдешь с ума от зрелища перед глазами твоими...»

Вся тяжесть неимоверных страданий, вся, от начала до конца, обрушилась на нас в гетто и концлагерях. Нам даже не была запрещена возможность сходить с ума. Не так давно профессор Лео Эйтингер - специалист по психиатрии, бывший узник Освенцима - опубликовал исследования, которые показывают, что гитлеровские лагеря разрушали психику заключенных в них людей.

Ярким отличительным признаком сумасшествия является обострение чувствительности больного. Сошедший с ума человек видит вещи, которые здоровый не замечает, его нормальные органы чувств недостаточны, чтобы проникнуть туда, куда органы чувств больного достигают. Мы тоже там, в гетто и концлагерях, видели эту жизнь, всю связь отношений людей друг к другу и к Богу в совершенно новом свете, в совершенно новой форме, в которой здоровый человек не может эти явления наблюдать и совсем не способен их прочувствовать. Мы находились, так сказать, на оборотной стороне добра и зла, смерти и жизни. Нам была предоставлена злосчастная привилегия: заглянуть в лабораторию природы и увидеть обнаженные корни явлений без прикрас, без одеяний, в которые рядит их природа в нормальное время среди нормальных людей, чтобы не видно было того, что нельзя и не надо видеть, чтобы человек не разочаровывался в своей жизни.

Великое сомнение, сможет ли здоровый человек, нормальный, и кто там не был, на глазах которого смерть не фехтовала год за годом, день и ночь без перерыва, просто нормальный человек - способен ли понять все эти разговоры, всю эту сумасшедшую вязь мыслей и чувств. Неполное понимание этих явлений, невозможность вжиться в сумасшедшую ситуацию, в больную реальность, ни в коей мере не снижает достоинства человека и даже его интеллектуальный уровень. Связь здесь совершенно иная. Однако неспособность полностью разобраться с тем, что происходило с евреем там, не меняла самих фактов. Человек, который находился в пасти льва, часто искал смерть, чтобы она поскорее явилась и покончила с ним.

Тысяча и один фактор

Тысяча и один фактор был вовлечен в ужасную трагедию, которую называют «как овцы на убой». В этом страшном вареве было все: постоянная паника, физическое и духовное бессилие, стыд жить дальше и святой «идиотизм»; глупая вера в немецкие лживые обещания и бесконечно глубокое отчаяние; невозможность и нежелание отделиться от близких и разрушение духовно-моральных устоев; сумасшествие и милосердие к старому отцу и больной дочери; ожидание смерти и спасителя, и целый ряд других факторов, имеющих общую основу - массовый паралич и массовое самоубийство; кроме одного явления, единственно, чего не было в этом марше смерти - трусости. У нас нет оснований беспокоиться о судьбе наших жертв. Еще грянет день, и они засияют, как свет ясного летнего неба. Мы должны быть обеспокоены собой. Враг уничтожил наших любимых, наши миллионы, не оставив нам даже их могил, зачастую мы даже не знаем как это происходило. Как глупы мы, что оскверняем единственное, что у нас осталось!

Вопросам, которые ставят в связи с маршем смерти, называемым «как овцы на убой», надо придать совершенно иное звучание. Вместо того чтобы спрашивать: «Почему они не сопротивлялись? Почему восстание вспыхнуло лишь после «полуночи»? Почему оно было таким несоразмерно слабым относительно того, каким оно должно было быть?» Задумаемся, надо ли и должно ли спрашивать? Если каждый фактор сам по себе и все вместе были против них, препятствовали возможности самозащиты; если огромные армии могучих и больших народов были разгромлены и пали ниц перед врагом; если вторгшийся враг и местный враг были полностью солидарны в их уничтожении; если они наяву видели, что Бог и Человек заключили общий союз, чтобы их уничтожить; если их сердце и силы были парализованы голодом и нуждой, мучениями и побоями, беспокойством и страхом; если офицеры и комиссары, обученные солдаты воюющих народов шли молча на смерть - как произошло, что они, наши люди, вопреки всему и всем изыскали в себе столько сил, столько веры, столько воли к сопротивлению в рагу в той форме и в той мере, в которой они это сделали. Из какой скалы вытесаны души этого народа?

Святость троих

Канун весны 1943. Конец второго месяца адар - какой человек может запомнить даты агонии? А те дни были днями агонии: еврейский народ в Европе агонизировал. В тысячах местечек и селений евреи были стерты с лица земли, вырваны с корнем вместе с могильными надгробиями, которые пошли на укладку мостовых, и с кладбищами, превращенными в пастбища для скота. Это выглядело так, словно здесь прошел неестественно могучий ураган, унесший живых и мертвых - всех вместе. Только кое-где еще продолжалась агония. Еще находились селения, еврейские местечки, где бродили одиночки, крохотные остатки от некогда больших общин, и стоял там дьявол и размахивал своим мечом. Он принес с собой «окончательное решение». Огнем и мечом он решал вопрос, ответ на который принадлежит только Богу и человеку.

Среди тех, кто еще бился в последних конвульсиях, были и остатки Варшавы. Многое, очень многое здесь изменилось с тех пор, как началась великая битва. На горизонте уже виднелись первые проблески утренней зари. Издалека слышались победные залпы тех, кто громил грозного врага. Но здесь, в узеньких улочках, где были окружены последние сыны и дочери еврейского народа в польском государстве, не произошло изменений. Все надежды уже давно растаяли. Враг праздновал свою победу в реках еврейской крови и пьянел от нее, хотя его солнце уже клонилось к закату. Иногда казалось, что враг принес это бедствие в мир только ради мести еврейскому народу.

У этих темных улочек и улиц были отняты все иллюзии. В черный день, в конце второго месяца адар 1943-го все здесь было открыто и ясно, четко и определенно. Реальность, чье имя смерть, нависла здесь, как черная туча, над всем сущим.

Иногда казалось, что эту определенность несет на себе каждый вражеский автомобиль, который мчится по кладбищенским улицам, что ее сиянье исходит от серых мундиров самоуверенных охранников домов смерти, и она видна за каждым движением этих «сыновей смерти». Те считанные враги, что приходят еще сюда, в ад улиц Лешно и Заменгоф, Гешно и Мурановской, чтобы поглумиться над еще живыми остатками, разыгрывать комедию «работы», ради того чтобы уничтожить остатки их душ прежде, чем будут уничтожены их тела.

Нет, здесь уже были невозможны никакие иллюзии. Полмиллиона братьев и сестер собрались здесь, в эти узкие улочки и переулки Варшавского гетто. Каждый еврейский человек духа в польском государстве: каждый раввин и каждый писатель, каждый врач и каждый адвокат пришли в Варшаву. Потому что на людей духа враг обрушивал свой гнев, прежде всего, дьявол ведет же вечную борьбу с этим духом. Все они явились сюда, чтобы скрыть свой большой «грех», свою связь с духовностью, со слабой надеждой, что здесь, в огромной бочке им удастся смешаться с другими и их «преступление» не вскроется. От всего этого мириада смешений, от пятидесяти десятков тысяч в живых осталось около двадцати пяти тысяч. Всех остальных враг уже сжег в пылающей бездне Треблинки.

Уже миновали те дни, когда здесь еще существовали какие-то иллюзии, дни от пятого числа месяца адар до первого дня после Судного дня. За эти дни четыреста шестьдесят тысяч «ушли» в Треблинку, среди них многие «добровольно».

Кто в состоянии понять, что происходило в измученных душах этих людей. Они действительно верили, что их посылают на восток, чтобы уменьшить страшную тесноту на этих ужасных улицах? Верили ли они в искренность гнева гитлеровского коменданта, генерала СС Замера, который заявил, что у него закипела кровь, когда до него дошли «ложные слухи», которые распространяются на этих ужасных улицах, о том, что людей высылают для уничтожения? Действительно ли они верили тем письмам, что «прибывали» от высланных, в которых они сообщали, что они живы, работают и довольны своей судьбой? Возможно, они только делали вид, что верили, ради освобождения от этого раз и навсегда, и быстрого избавления от унижения и глумления, от всех этих невыносимых условий, вызывающих у них чувство, что их жизнь грешна, так как они не имеют права жить, в то время как другие, миллионы таких же, как они, ушли самым ужасным образом? Возможно, они симулировали веру в то, что враг говорит, ради избавления от жизни, что была горше смерти?

Прошли уже дни второго урагана, те дни января 1943-го, когда властитель Треблинки вырвал из варшавского ада восемь тысяч людей и перевел их в ад из адов.

И только маленький осколок тех двадцати пяти тысяч человеческих теней, что ожидали здесь своего конца, надеется «придать смысл» своей смерти.

Люди, у которых отняли всякие иллюзии, не имеют оружия и не будут его иметь. Мир по ту сторону ограды был нем и холоден, когда гибли евреи. Мало и ничтожно количество оружия, которое добрые люди с той стороны ограды смерти посылали тем, кто непременно погибнет. Маленькая капля в огромном море. Стремление сынов и дочерей еврейского народа к борьбе не было одобрено.

Да, они не только человеческие тени, измученные голодом и нуждой, угнетаемые день и ночь смертельным страхом, они еще и духовные тени. У них нет надежды на жизнь, но и нет ценностей, за которые стоит умирать.

Все, что еврейский народ собрал в своей душе в течение многих поколений, что закалило его душу и сделало ее несгибаемой, - все это рухнуло сейчас и валялось на этих жутких, узких и мрачных улочках как грязь, как мусор. Враг хорошо целился и точно попал. Все свои стрелы он выпустил в своего наибольшего врага, в душу еврейского народа, в его Тору и в его Веру, в его Дух и его исторический путь. Кто же и что есть еврейский народ? Избранный ли среди народов или мусор, что валяется здесь на свалке? Год за годом, дни и ночи напролет враг трубил вокруг в тысячу труб: «Мусор! Мусор!». И эти вопросы поглотили силы народа, сожгли его душу. Чем является еврейская Тора - она путь к справедливости и учение о правде или учение об обмане и путь нелюдей? Враг непрерывно орал: «Еврейский народ - это ложь, и Тора его ложна!» Народ это слышал, и душа его была поглощена сомнениями, запутался его долгий исторический путь. И он заблудился в этой путанице.

Да, путь еврейского народа был полностью искажен. Где его великий Бог, добрый и справедливый, который властвует над всем миром? За что на еврейский народ свалилась эта огромная и ужасная беда? Кто может докопаться до глубин того отчаяния, что охватило народ, когда даже старый раввин, идя вместе со своей общиной на казнь, мог выдавить из себя: «Кто знает, может, было ошибкой все, во что мы в течение веков верили?»

Нет, им было не за что умирать. Только ложь и кровь находились по ту сторону стены, где люди будто бы свободны, и только подлость, жестокосердие и беспомощность были здесь, по эту сторону стены.

Потому что, когда враг убил Веру в сердцах, на ее могиле буйно разрослась непорядочность. Все книги Торы разошлись по швам, все стало дозволенным, не стало никаких запретов. Беззаконие вселило в сердца людей ужас от того, что действительно ли добро и зло лишь пустые слова, когда рушатся вчерашние устои, сегодняшние и завтрашние - все вместе?

И поразительнейшее из всех чудес: именно в эти последние дни их пребывания на земле в остатках теней пробудилась жажда жизни, от которой они не могли избавиться. Был ли основой этого чувства трепет перед возвышенным, то чувство высшего уважения, что каждый еврей несет в себе, когда задумывается над вечной мистерией, что называется «жизнь»? Или, может быть, для них, как для каждого творения перед смертью, а особенно для человеческого существа, жизнь стала дорога именно в эти последние минуты, когда они уже видели и предчувствовали ясно, что еще день-два, и жизнь у них будет отнята? Или за этой жаждой жизни скрывалось меланхолическое желание передать большому миру на ту сторону и будущим поколениям все, что с ними произошло, и что они не могли понять своим разумом, или, может быть, в этой яркой вспышке жажды жизни проявился своего рода азарт, желание поступить наперекор могучему противнику? Кто может докопаться до глубин души человека?

Огромное желание вырваться из гетто охватило всех: старых и молодых, мужчин и женщин. Правда, и там, по ту сторону стены, опасность была велика. Враги - пришлые и местные варшавские, те, что должны были протянуть руку помощи, а вместо этого помогали врагу - они поджидали на каждом шагу. Однако при всем при этом, там и только там была хоть какая-то надежда. И те, кто имел хоть слабую тень надежды, убегали. Бежали даже без какой-либо надежды, лишь бы спасти себя от глумления, которое невозможно было выдержать, лишь бы убежать и не видеть того, что человек не в силах видеть. Лишь бы быть от этого подальше, подальше...

И в один из таких дней трем евреям выпало искушение, устоять перед которым только избранным дана сила. Это были трое последних варшавских раввинов. Все остальные религиозные руководители и духовные учителя давно ушли со своими общинами в Треблинку. А на жизнь этих троих уже тоже зарится враг. Вчера или позавчера «ангел смерти» уже интересовался ими. «Есть ли еще раввины в Варшаве?» - допытывался Бранд, опустошитель Варшавы, у членов юденрата. И эти трое хорошо знают об этом. Подобные вещи здесь в такое время не скрывают. Смерть здесь шагает обнаженной, без каких-либо одежд.

Архитектор Авраам Штольцман, человек, сосредоточивший в своих руках связь последнего варшавского общинного учреждения с польским миром, бывший здесь, в гетто, министром иностранных дел человеческих теней, велел позвать этих троих к себе, дав им понять, что у него к ним важное дело. Они собрались у него в комнате. Сердца их сильно стучали. Кто его знает, какое известие у него для них? Для всех здесь понятно и очевидно: хороших известий сейчас не может быть. Если зовут на совещание, то это признак, ясное указание, что готовится опять какое-то зло, что черные тучи уже надвинулись, что новая беда на пороге.

Итак, они сидели несколько минут в ожидании новости. Это были: рабби Менахем Земба - старейший и наиболее известный из троих, имеющий звание гаона и слывущий большим мудрецом, рабби Шимшон Штокмахер - известный оратор и писатель и младший среди них, рабби Довид Шапира - выходец из семьи гаонов и цадиков, зять главного раввина Варшавы Хаима Иошуа Гутшехтера.

Однако архитектор Штольцман приносит сегодня жизнь, а не смерть. У него есть хорошее известие для этих троих раввинов. Для Штольцмана это момент утешения и удачи. Он сегодня тот, кто несет жизнь, а не смерть. Он сегодня должен быть провозвестником освобождения и жизни этих трех последних варшавских раввинов.

Штольцман немногословен. Время здесь, в этих учреждениях, что без устали руководят человеческими тенями, очень дорого и высоко ценится. Потому что эти руководители знают, что дни их общины сочтены. А они стремятся уйти от этой мысли. Они скрываются от нее под маской «официальности» в будничности своей «работы». Они делают вид, будто верят, что их «официальность», их «работа» имеют какое-то значение. Трое приглашенных ждут недолго. Но все-таки «каждая минута кажется годом».

Штольцман рассказывает: высшее руководство римско-католической церкви Варшавы приняло важное для этих троих варшавских раввинов решение. Пришел ли какой-то приказ из Рима или тут вмешалась политика, так как они узнали о решении руководства греко-католической церкви Львова спрятать у себя членов львовского раввината, то ли кровь миллионов потрясла их сердца, и они решили успокоить себя добрым поступком. А может быть, они пришли молиться в свои костелы и не могли это делать, так как их моленью мешала мысль, что их единоверцы стоят на каждом углу, чтобы схватить остатки евреев и передать их в руки врага? Кто это может знать! Достаточно того, что они решили спасти троих варшавских раввинов с их семьями. Они хотят их спрятать в абсолютно надежном и безопасном месте. И они ждут немедленного ответа. Пусть эти трое людей выйдут в соседнюю комнату и там посоветуются.

Я вижу: вот он сидит передо мной, единственный из троих оставшийся в живых, раввин Довид Шапира, живой памятник великой борьбы, в которой должны были выстоять три великие души; вот он сидит в своем учительском доме, окруженный различными книгами, как бывало в доме своего тестя. Но он явно чувствует, что его душа, все его внутреннее «я» находится сейчас в Варшаве, в той общинной комнате со своими двумя приятелями.

И не только с ними. Я все время не мог освободиться от чувства, что человек, который сидит напротив меня, общается с душами тех, чья жизнь и смерть зависела от его тогдашнего решения - с душами его жены и четырех детей.

А раввин Довид рассказывает о том, что происходило в той комнате. Его лицо пламенеет, и речь бежит быстро. Кажется, что голос его доносится с того света, как бы из тумана. Ясно, что человек, с которым я сижу, частый «гость» в той комнате, там, на Купецкой улице Варшавы, куда он отправился советоваться со своими двумя приятелями. Он помнит точно каждый жест, каждое слово из тех, что были произнесены в той комнате - там. Но кто его знает, может быть, не так трудно все помнить. Потому что мало, очень мало было сказано в той комнате. Они сидели там, эти трое людей, и молчали. Их молчание имело тот же самый смысл, что и молчание трех друзей Иова, когда они явились утешать его. Те сидели семь дней: «И никто не говорил ему ни слова ...», и эти три Иова из Варшавы ни слова не вымолвили. Они сидели молча. И только страшные мысли будоражили их разум, - мысли, которых не каждый человек может быть удостоен в таких обстоятельствах и в таком положении.

Раввин Довид говорит. Нет, он не говорит - он кричит. Кому? Мне? Своим двум друзьям? Своей жене и четырем детям? Да, очевидно, что этот крик не предназначен мне, очевидно, что он звучит не из тумана, а направлен как бы в обратную сторону, в туман. Ясно, что человек предъявляет счет своей жизни в тысячу первый раз.

И в самой середине его речи, его рассказ о безмолвном совещании, о том, что было сказано или не было сказано в той комнате, где разыгрывалась драма на библейскую тему, этот человек внезапно вновь заскакивает в комнату Штольцмана, в ту комнату, куда к нему дошел зов жизни.

А в пустоту нашей комнаты в Фюрте, близ Нюрнберга, влетают насыщенные страстью слова, в которых звучат различные ноты. Здесь можно определенно различить звуки тоски и печали, раскаяния и радости - той, что приходит из глубин страданий, своего рода «радости страдания», и той, что приходит и смешивается с первой - с осознанием свершения великого поступка, выполнения высшего долга.

Я слышу голос раввина Довида: «Католический двор отнесся к предложению с полной ответственностью. По отношению к человеку, который не верит в то, что есть на небесах, это предложение надежно на все сто процентов. Но по отношению к человеку, который ведет счет с Богом, оно выглядит совершенно иным».

Едва были произнесены эти слова, этот человек вновь перескакивает к двум своим приятелям. «А я тогда забыл о своей жене и четырех детях!» - кричит голос и объясняет: «Я забыл... Буквально забыл».

Я чувствую, что эти слова обращены к тем, кого с нами нет в этой комнате, они сейчас служат лишь оправданием перед пятью душами, которых из-за этого «забыл» уже нет и больше не будет, словно они явились сюда, в комнату в Фюрте, чтобы предъявить счет этому человеку, который принял решение, определившее их судьбу на все времена. «Вы же видите, - объясняет голос, - я забыл, буквально забыл». Кажется, что эта драматическая комната на Купецкой улице в Варшаве способствовала появлению этого самого «забыл». Очевидно, что эти собрались здесь специально ради того, чтобы «забыть» все, что они так хорошо умели и знали.

И не только этот человек, что сидит напротив меня, «забыл» свою жену и детей. Старейший из троих, гаон с феноменальной памятью тоже «забыл», чему он здесь, в гетто Варшавы учил, и что часто повторял людям.

Раввин Менахем проповедовал, что точно так же, как в древние времена, когда тогдашние враги намерены были уничтожить души и оставить в целости наши тела, существовала святая Божья заповедь жертвовать своим телом ради спасения души, так и сегодня, когда враг стремится уничтожить наши тела, святой Божьей заповедью является спасение тела ценой жертвы души.

И все трое вместе «забыли» все, чему они учили людей в течение четырех лет, что стало не более чем выхолощенным понятием, что сейчас никто больше не думает о том, что раввин делает или не делает, что в действительности они находятся по ту сторону «жизни» со всем своим учением; они, в сущности, духовно скончались на этом кладбище, духовно умерли для своей общины, и их община умерла для них; возможно, только один из тысячи вспоминает иногда, что есть еще раввин на свете.

Но, оказывается, не все они «забыли». Существуют понятия, которые они отлично помнили. Вот этот человек, что сидит напротив меня, помнит евреев из дома 36/40 на Мурановской улице, тех «неофициальных», «диких» евреев того «дикого» дома, тех щепок, что не сгорели во всех предыдущих пожарищах, кто по расчетам и планам врага уже «должен быть» в Треблинке, а они все еще «неофициально» ютились здесь, те евреи, о которых раввин Довид говорит: «Каждое слово утешения было для них спасением».

И он, раввин Довид, хорошо помнит раввина Якова Серебреника, бесхитростного и благочестивого, из молельни хасидов, что находилась в том «диком» доме, а он, человек, который кричит мне, и был тем единственным человеком со стороны, что приходил сюда молиться, и один его приход, его риск расстаться с несколькими оставшимися ему днями жизни, его появление для молитвы в «рабочее время», когда на этой улице расстреливали на месте каждого обнаруженного еврея, приносило раввину Якову Серебренику утешение. Раввин Довид представил себе горечь той минуты, которую почувствует этот честный раввин Яков, когда узнает, что раввин Довид оставил «неофициальную» хасидскую молельню ему, раввину Якову, и ушел прятаться у «них».

Оказывается, что это «забыл» относилось к далеко не простым понятиям. Именно поэтому раввин Довид очень боялся и стеснялся своих дум, что склоняли его разбудить свою память. И вдруг я, без какой-либо связи с тем что было сказано до этого, слышу, как из его уст вырываются совершенно другие слова, совершенно из другого источника: «Если бы душа имела лицо, она бы застеснялась тогда, покраснела от стыда из-за одних только мыслей».

И поэтому этот человек не допустил, чтобы обрывки мыслей, которые будоражили его разум, не обрели конкретной формы, формы законченных мыслей. И поэтому он «забыл» своих жену и детей. Потому что этот человек стеснялся того, чтобы, не дай Бог, в его душе родилась хоть крошка недостойной мысли о спасении со своей семьей в то время, когда все остальные останутся здесь на муки и погибель. Он не заканчивает своей фразы «о страхе перед мыслью» и вновь говорит: «В сущности, тот момент был возвышеннее и святее собственного спасения. Спасти себя или не спастись было намного менее важно и возвышенно, чем то что с нами происходило в эти минуты или часы».

Поэтому сколько времени длилось безмолвное совещание, этот человек сказать не может. «Возможно, минуту, а может быть, и все три часа». Этот отрезок времени казался целым годом. Раввин Довид признается: часто, очень часто он возвращается вновь в ту комнату, к тем минутам. И, когда он приходит туда, он чувствует, что должен подняться до тех духовных высот, а когда возвращается оттуда, чувствует себя так, будто вернулся из другого мира, где дуют иные ветры, не те, что дуют здесь в городе Фюрте, в этой проклятой нацистской стране.

Молчание было прервано. Человек, единственный из троих оставшийся в живых, прервал его. По книгам он познавал глубины. Этот человек знает, что в таком положении не существует, да и не может существовать уверенное и прочное «да» или прочное и уверенное «нет»; он знает, что свет и тьма ведут постоянную борьбу в человеческом сердце. И поэтому прервал молчание. Он боялся что, не дай Бог, в сердцах его друзей по несчастью зародилась другая мысль, точнее говоря, зародыш другой мысли. Поэтому он прервал то молчание, он не хотел допустить, чтобы зародыш мысли обрел реальную и определенную форму.

Раввин Довид имел право прервать молчание. Он был младшим среди троих, его семья была еще жива, и все знали о сердечной любви молодого раввина к своей жене и детям.

Он сказал: «Я младший среди вас. Мои слова не обязывают вас ни к чему. Мы все знаем, что не можем здесь ничем никому помочь. Но только тот факт, что мы вместе со всеми, что мы их не покидаем, приносит большое утешение людям. У меня нет сил покинуть Варшаву». Простые слова, без прикрас, без пафоса и высокопарности, как просто все, что было здесь вокруг.

И он добавил: «Нет места свободного от Бога, а мы от него будем скрываться? Тот же Бог, что существует там, существует и здесь». И вновь простые слова, произносившиеся тысячи раз, и которые будут произнесены еще, кто его знает сколько раз людьми, в чьих сердцах живет великая Вера.

Когда человек произнес эти слова, с сердец его приятелей свалилась огромная тяжесть. Никто больше не обронил ни слова. Только плач, тихий и святой плач вырвался из глубин их сердец. Плач счастливый и горестный одновременно. Они плакали оттого, что их постигла кара оказаться в таком положении, и они удостоились чести принять такое решение.

В тот час эти трое людей навечно связали свои души с душами всех праведников и святых еврейского народа, в час, когда их уста произнесли единственные избранные ими слова: «Не надо по этому поводу вести никаких переговоров».

Мало в еврейском народе святых и праведников, удостоенных чести стать святыми мучениками своего народа, и святость которых известна нам, потому что один из них остался в живых.

Кто может оценить число святых и праведников, что достигли духовной высоты этих варшавских раввинов, - а их жертвенность скрыта от нас, безвестна, нема?

Мы все, живущие в этом поколении - пыль под их ногами.

"Заметки по еврейской истории"
Перевод с идиш Айзика Баргтейла