ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Дорогой мой!
Я хочу рассказать тебе о том, как меня хотели убить.
Меня.
И твою бабушку.
И еще много-много миллионов других людей.

Представляешь?
Светило бы солнце.
Или шел легкий дождь.
Скрипел трамвай за окном.
И мальчик, забравшись с ногами на диван, читал бы "Остров сокровищ".
Но это был бы не ты.
Потому что твоего дедушку могли убить совсем маленьким.
Расстрелять.
Или задушить в газовой камере.
И сжечь в печи крематория.

Эти печи горели днем и ночью...
И днем, и ночью поднимался дым над высокими трубами.
И деревья, и кусты вокруг стали совсем серыми от пепла.
Иногда он срывался с веток, и тогда по округе расползался шорох.
Словно еле слышный шепот:
- За что?..

Понимаешь!
Он не знали, за что.
Им говорили:
- За то, что вы евреи!
А они снова спрашивали:
- За что?
Им говорили:
- Евреи виноваты во всех наших несчастьях!
А они не понимали:
- За что?
Им говорили:
- Евреи не должны жить среди нас!
А старенькие бабушки переспрашивали:
- Что они говорят?

И обращали глаза к небу.
И искали там что-то своими выцветшими глазами.
А небо было пустым и прозрачным.
И только столбы дыма нарушали его чистоту.

- Где же ты, Господи?

Дым собирался в облака.
И они выпадали дождем за тридевять земель от смерти.
И корни, и стволы деревьев напитывались детскими сказками,
шепотом влюбленных, ожиданием радости
и ужасом последней минуты?

В сумерках этих лесов туман рисует бесплотные фигуры.
Но проходит над ними ветер.
И не остается ничего, кроме неслышного эха:
- Где же ты был, Господи?

Но ветер проходит снова.
Он срывается с неба? он гремит в лесу?
- А где был ты, человек?

Да, дорогой мой!
От этого вопроса никуда не деться.
Пусть давно уже нет тех, кто решил нас убить.
Тех, кто аплодировал чужому горю.
Тех, кто был равнодушен к нему.
И тех, кто жертвовал собой ради спасения обреченных.

Я хочу, чтобы ты знал и о тех, и о других.

Я расскажу тебе историю одной семьи.
Светловолосые и голубоглазые Леви были немецкими евреями.
Они жили в Германии.
И немецкая няня пела им про лесного царя?
И про златоволосую Лореляй?
И про Крысолова из Гаммельна?

А дедушка Эшер читал им Тору.
И учил каждого из них семейной мудрости:
- Всегда помни, что ты - гордый гражданин Пруссии и
обладаешь равными правами наравне со всеми остальными. И
никогда не забывай, что ты еврей. Если ты забудешь, всегда
найдутся те, кто напомнят тебе о твоем происхождении?.

Внуки старого Эшера искренне следовали заветам деда.
Они зажигали ханукальные свечи, соблюдали кашрут.
И верой и правдой служили своей стране.
Были врачами, юристами, учеными.
Торговали зерном и лесом.
Издавали газеты.
Они сражались на фронтах Первой мировой войны.
И получали Железные кресты за отвагу.
И никто из них не считал, кого в нем больше: немца или еврея.

Все изменилось в один день.
В январе 1933 года к власти в Германии пришли фашисты.
И 1 апреля они объявили бойкот еврейским предприятиям и магазинам.
У ворот лесопилки Леви встали вооруженные молодчики.
А мимо шли демонстранты с плакатами.
И на каждом были слова ненависти и презрения.
И знаешь, что было самым страшным?
Эти мерзкие плакаты несли те, кого Леви знали много лет.
Их мясник, их молочница, их пекарь.
Вчерашние добрые соседи.
Недавние друзья.
Немецкая родина отрекалась от своих еврейских детей.

- За что? - спрашивали внуки старого Эшера.
- За то, что вы евреи! - отвечали им.

Это невозможно понять!
Гражданином Германии мог быть убийца.
И грабитель.
И мошенник.
Но только не еврей!
- Еврей - враг! - внушали народу фашисты.
И добропорядочные немцы соглашались с этим.
- Еврей должен знать свое место! - вопила толпа.

Первым уволили Леви, который преподавал в университете.
А потом - Леви, который был чиновником в городском магистрате.
А потом Леви, который служил в суде.
А как-то ночью под окнами Леви запылали костры.

Горели книги.
В огонь летели Маркс и Гейне, Фрейд и Эйнштейн,
Евреи-философы, евреи-ученые, евреи-поэты.
Германия жгла свою мысль.
Свой гений.
В страну возвращался ужас средних веков.

Однажды утром в дверь постучал полицейский Науман.
- На общественные работы! - приказал он.
Стариков Леви заставили мыть улицы.
И не швабрами, а зубными щетками.
- Пусть!.. Пусть поработают! - злорадствовали прохожие.

А потом пришло время желтой звезды.
Каждый из Леви должен был носить этот позорный знак.
Чтобы издалека было видно: идет еврей!
Леви запретили ездить в трамвае.
Нельзя было ходить в кино, в театр - никаких развлечений!
А молодых Леви исключили из немецких школ.

И тогда они поняли: Германии не нужна их любовь.
И не нужны они сами.

Вечер перед отъездом пришелся на канун Песаха.
В доме, купленном еще старым Эшером Леви, зашторили окна.
Горели свечи.
Дети задавали положенные по древнему ритуалу вопросы.
Взрослые отвечали.
Все было так же, как и тысячу, и две, и три тысячи лет назад,
Ночь накануне Исхода.

Только где-то в соседнем доме играл рояль.
И к аромату цветущих лип примешивался запах бумажной гари...

Потом, спустя много лет, добропорядочный немец скажет:
- Когда пришли за коммунистами, я сказал себе: я же не коммунист?
- Когда пришли за профсоюзами, я сказал себе: я же не состою в профсоюзах?
- Когда пришли за евреями, я сказал себе: но я же не еврей.

И, подумав, с горечью добавит:
- Но когда придут за мной, за меня уж некому будет вступиться...

А до "Хрустальной ночи" оставалось два года.